На стенах камеры л’льюида висели распечатки увеличенных фотографий трех его жертв. Соко разглядывал их в ожидании появления л’льюида из его контейнера. Он напоминал ленивого джинна, который терпеть не может выбираться из своей лампы.

На одном из снимков была полная молодая человеческая женщина, лежащая лицом вниз в высокой траве заброшенного уголка парка. На ней были только носки. Второй плакат демонстрировал обнаженную женщину, свернувшуюся калачиком в пещерообразном зеве дренажного туннеля в том же парке. На третьей фотографии было лишь женское лицо. Очевидно, снимок был сделан в морге. Ее глаза были открыты, а рот выглядел огромной таинственной улыбкой; она была чумом, представительницей коренного населения Оазиса. Чумы были гуманоидами, если не брать в расчет гигантские рты, напоминающие раны, идущие от уха до уха. Но ни на одной из этих женщин не было видимых ранений. Л’льюид творил свои зверства внутри их тел.

У него в камере был компьютер, он стоял на столе под плакатами. У него также был доступ в сеть, оттуда — а именно с сайта TrueCrime — он и достал фотографии своих жертв. Соко было интересно, осведомлены ли их семьи о том, что их любимые таким образом демонстрируются в камере существа, их убившего. Хотя он сомневался, что семьи смогли бы что-то предпринять, чтобы нарушить права л’льюида на получение информации и декорирование собственной камеры. Директор тюрьмы мог лишь попросить его снять плакаты добровольно, а л’льюид сказал ему, что он повесил их для того, чтобы напоминать самому себе о свершенных им ужасных деяниях, чтобы его могли тревожить призраки жертв и он мог раскаиваться в своих грехах.