— Я не мальчик.

— Для меня мальчик. Мне сорок лет. А вам сколько?

— Не ваше... — Он замолчал, борясь с самим собой. — Двадцать четыре.

— В таком случае ведите себя соответственно возрасту. Поднимите стул, сядьте, и мы обсудим вашу проблему. Вы же не станете снова убегать.

— Не собираюсь. С самого начала не хотел. Просто... я должен вернуться домой и разобраться во всей этой путанице. Что со мной будет потом, — не имеет значения.

— А зря. Вы молоды. У вас есть жена, будущее.

— Милдред заслуживает лучшего мужа, чем я. Мое будущее — в прошлом.

Тем не менее он отошел от двери, за которой наступило ясное, но таившее в себе опасность утро, поднял стул и сел. Я примостился на кухонном столе, глядя на него сверху вниз. От напряжения он покрылся испариной. Капельки пота выступили на лице, на груди потемнела рубашка. Он сказал совсем по-мальчишески:

— Думаете, я сумасшедший, верно?

— То, что я думаю, не имеет значения, я не ваш личный психиатр. Но если вы сумасшедший — ваше место в больнице. Если нет — то вы выбрали чертовски сложный способ доказать это. Вам следует вернуться и дать себя обследовать.

— Вернуться? Да вы сумасш... — Он оборвал себя на полуслове.

Я рассмеялся ему в лицо, отчасти потому, что он меня рассмешил, а отчасти, решив, что это пойдет ему на пользу.

— Значит, я сумасшедший? Ну же, смелее, договаривайте. Я не гордый. У меня есть знакомый психиатр, который утверждает, что психушки следует строить с шарнирами на углах зданий. Время от времени их нужно выворачивать наизнанку, так чтобы внутри оказывались те, кто был снаружи, и — наоборот. По-моему, в этом что-то есть.

— Вы смеетесь надо мной.

— А если даже и так? У нас свободная страна.

— Да, свободная. И вы не можете заставить меня вернуться.

— А следовало бы. Иначе не оберетесь неприятностей.

— Вернуться я не могу. Теперь-то уж они никогда меня не выпустят.

— Выпустят, когда вы созреете для этого. Если вы сдадитесь добровольно, они не станут обращаться с вами слишком сурово. Вы когда вырвались на волю?