- Я так рада!

Он сидел, все еще мыча свой мотив. Как глупо, подумала Нэн. У нее поднялось настроение.

- Ну же, - таким тоном обращаются к идиотам или к иностранцам. Ешьте-ка. Смотрите! Вот так. Ешьте же!

Он послушно положил в рот протянутую ею ложку с пирогом. Ей стало легче, когда он нормально с ней справился, а то она уже испугалась, как бы не пришлось кормить его с ложечки. Ну, хотя бы не надо обращаться с ним как с малым ребенком. Какую-то долю секунды она поколебалась, прежде чем налить ему стакан молока - она не вправе была это делать. Она, как и все Мэксиллы, скупой не была, все их несчастья как раз происходили от излишней щедрости, - но корова плохо доилась, не так-то легко было с ней управиться, а молоко необходимо детям, не говоря о масле. Нэн и так старалась стряпать на свином сале. Но ведь стыдно скупердяйничать...

Он поднес стакан к губам - очевидно, пить ему было приятнее, чем есть, - и отхлебнул глоток, но тут же поперхнулся и выплюнул. Нэн пришла в ярость: и добро зря перевела, и он себя вести не умеет. Но вот она впервые обратила внимание на его руки. На вид они были сильными и вроде бы длиннее, чем положено. На каждой по четыре пальца, расположенных далеко друг от друга. И ни малейших признаков врожденного уродства или ампутации. Просто вместо десяти восемь пальцев. Нэн Мэксилл была девушка добросердечная. Ни разу в жизни она не утопила котенка и не поймала мышь в мышеловку.

- Ох, бедняжка! - воскликнула она.

Конечно, ему надо остаться, и придется как-то надуть отца, чтобы он позволил. Простое приличие, в противоположность обычаям Мэксиллов, требовало гостеприимства. Если дать ему уйти, неудовлетворенное любопытство годами будет мучить ее. Он, со своей стороны, вовсе не проявлял готовности уходить, продолжая с интересом разглядывать предметы и людей.