- Мистер Трентон, если я вернусь в Музей Пибоди с пустыми руками, меня выгонят с работы.

- Пусть выгоняют. От души сочувствую, но не надо было опаздывать на аукцион. Если бы вы пришли вовремя, то вы получили бы эту картину. Теперь же картина моя, и пока я не имею желания продавать ее. Особенно, извините, на улице, и в такую погоду, как сейчас.

Эдвард Уордвелл провел пальцами по всклокоченным волосам, отчего его прическа еще больше стала напоминать индейский головной убор из торчащих во все стороны перьев.

- Извините, - сказал он. - Я не хотел быть назойливым. Просто эта картина очень важна для музея. Понимаете, очень важна по архивным соображениям.

Мне стало почти жаль его. Но Джейн постоянно вколачивала мне в голову, что в торговле антиквариатом существует единственный принцип, который нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Никогда не продавай ничего из жалости, иначе сам будешь нуждаться в жалости.

- Послушайте, - заявил я. - Музей Пибоди мог бы время от времени одалживать эту картину. Я мог бы договориться об этом с директором.

- Ну, не знаю, - буркнул Эдвард Уордвелл. - Мы хотели иметь картину для себя. Можно хотя бы посмотреть на нее?

- Что?

- Можно хотя бы посмотреть на нее?

Я пожал плечами.

- Если хотите. Идемте в мою машину. Тут недалеко, на Рили-плаза.

Мы прошли через улицу Маргин и прошли через стоянку к моему восьмилетнему песочному "торнадо". Мы сели, и я включил верхнее освещение, чтобы лучше видеть. Эдвард Уордвелл закрыл дверцу и устроился поудобнее, как будто его ожидало путешествие миль в двести. Я почти не сомневался, что сейчас он наденет ремень безопасности. Когда я развернул бумагу, он снова склонился ко мне, и я опять почувствовал анисовый аптечный запах. Видимо, его ладони вспотели от волнения, поскольку он вытер их о джинсы.