Я часто украдкой рассматривала его и гадала, догадывается ли он о моем чувстве к нему или нет. Сначала он смотрел на меня с настоящей ненавистью, и это смешило меня, а потом его взгляд потеплел. Изредка он даже мне улыбался. Я никогда раньше не встречала таких мрачных и неразговорчивых людей. После моей беседы с Адамсоном он сбрил свою чернющую бороду и подстриг длинные обломанные ногти. Он испытал неловкость перед гендиректором УГБ за свой внешний вид, и эта догадка тоже меня смешила. Мне нравилось угадывать, о чем он думает и что чувствует, хотя мне это редко удавалось. Пока он не сбрил бороду, я и не догадывалась, насколько он красивый. Никогда я не видела таких красивых глаз у мужчины — больших, черных, влажных, словно смазанных раскаленным маслом. Когда он смотрел на меня своими глазами, у меня все внутри обрывалось. Я готовила для него еду, которую пришлось научиться готовить на Онтарии, потом с удовольствием смотрела, как он ест. Я часто смеялась при нем. Мне не составляло труда смеяться, я умела видеть смешное буквально во всем, что меня окружало. Я принимала при нем самые красивые позы. Я часто с удовольствием смотрела на себя в зеркало: "Я ль на свете всех рыжее, всех рыжее и рыжее?" — и сооружала себе замысловатые прически. Гита Рангасами научила меня любоваться собой в зеркале и управляться с волосом. Юрий неизменно улыбался моим новшествам на голове, а значит, он меня видит и оценивает, и это радовало меня. Я не взяла с собой свои многочисленные наряды, которыми были забиты все мои шкафы на "Тихой Гавани".