Но человек все-таки не завалился в придорожную лужу. Его левая рука уперлась в бордюр тротуара и заметно дрожала от напряжения, побелевшие пальцы правой цеплялись за крепление зеркала. Я не сразу понял, что он ранен. Он кашлял и сплевывал бурые сгустки, каждое слово давалось ему с трудом.

Отлично догадываясь о вероятных дальнейших проблемах и почему-то отчетливо представляя себе его судьбу, я открыл заднюю дверцу и осторожно завалил его на сиденье, не сразу разместив в салоне его длинные ноги. Пристегнув ремнем бедолагу, дышащего тяжело, с присвистом, я вдруг осознал, что не знаю, как поступить дальше. Куда везти, в какую клинику? (Хотя он дважды, не проговаривая до конца фраз, повторил свой адрес.) Непонятным образом оказавшиеся в моей руке пятьдесят долларов вынуждали меня быть обязанным помочь этому человеку, хотя бы до того момента, когда ближайшая клиническая больница примет участие в его дальнейшей судьбе (о том, что он откинется прямо в моей машине, я просто боялся думать.)

Резко тронувшись с места, я пытался решить, где мне оставить своего неожиданного пассажира. Самая близкая больница была на Ленинском проспекте, подумав, что, видимо, через час-полтора, после всех объяснений смогу быть свободным, я с облегчением прибавил скорость.

Дождь приостановился, и ночь обозначилась редкими звездами в рваных облаках, разгоняемых порывами ветра. И тут я услышал отчетливее:

– Мастер, вези меня в двадцатку. Если по дороге не кончусь, получишь еще пятьсот баксов…

– Вот так всегда! А если, не дай Бог, откинешься? – выкрикнул я, до упора нажимая педаль газа.

И вообще, почему так бывает – пятьсот баксов и риск не получить их, и при этом загреметь в кутузку, доставив жмурика на заднем сиденье «жигулей».