Диктор бесстрастным тоном вещал: «По предварительной версии, это вновь начатый передел собственности криминальных структур. На выезде из Москвы, за кольцевой автомобильной дорогой, расстреляна иномарка с двумя мужчинами. Водитель с пулевыми ранениями в критическом состоянии отправлен в ближайшую больницу. Он выпал или сумел выпрыгнуть из отлетевшего далеко на обочину автомобиля. Пассажир скончался на месте. Пожарные, приехавшие быстро, потушили автомобиль». На заднем плане, за диктором продолжала дымиться уже не сиреневая «акура». В машину «скорой помощи» грузили носилки с накрытым белой простыней телом. «Видимо, пристегнутый ремнем безопасности, пассажир потерял сознание и в дыму задохнулся, если, конечно, не был поражен одной из пуль, выпущенных из автомата Калашникова», – продолжал рассуждать репортер. В очередной раз назвав имена и фамилии потерпевших и сообщив их возраст, ведущие перешли к следующей информации.

Я выключил телевизор. Обняв Ангелину, гладил по голове и плечам, пытаясь как-то успокоить – получалось неловко. Думал я в это время совершенно о другом – о том, что оказался с ней в одной лодке, которая неслась к стремнине водопада… Только благодаря случаю я находился сейчас здесь, а не на операционном столе вместо Павла. Вообще-то неизвестно, кому из нас повезло больше… Вслух я произнес, что вряд ли смог бы раненый так «катапультироваться» из машины, как Паша, – я ведь не служил в десанте.

– Зато ты более опытен и внимателен, как водитель, – возразила Лина. – Может быть, удрал бы от них, как в прошлый раз, тем более не на «Жигулях»…

– Может, и так. Только от тридцати пуль «Калашникова» вряд ли можно скрыться или удрать, – тихо сказал я ей.

И уж точно у меня ничего бы тогда не произошло с Линой… Боже, Боже, чудны воистину дела Твои!

Я продолжал успокаивать плачущую Лину, говоря какие-то ласковые, добрые слова, и в это время зазвонил телефон. Чисто машинально взяв трубку, я услышал чей-то знакомый голос: