Увы, мы не могли преследовать врагов до их родной планеты. Во-первых, захватить удалось все же не всю их технологию, в распоряжении землян был лишь гипердрайв для ближних прыжков, примерно на девять парсеков, а лагры, судя по показаниям приборов, скакнули гораздо дальше. Во-вторых, весьма вероятно, что силы их родной системы все же намного превосходили разбитый людьми экспедиционный корпус. Так что существовала вероятность, что лагры вернутся. И послевоенные поколения, и мое в том числе, воспитывали в духе готовности к отражению новой агрессии. Как выяснилось — воспитывали не зря.

Лагры так и не вернулись. Вместо этого напали кхрак'ки. Как раз в тот год, когда я пытался поступить в летное училище.

Как я уже сказал, заключение приемной комиссии было для меня большим ударом. Я ведь с детства мечтал лично защищать космические рубежи Земли. Я, конечно, знал, что в наши цивилизованные времена пилот уже не сидит в кабине истребителя сам; будь это так, наши потери были бы неприемлемо высокими. Вместо этого он сидит на боевом посту корабля-матки, и его нервная система подключена к блоку дистанционного управления истребителями; при этом хороший тренированный пилот может управлять сразу целым звеном боевых машин — подобно тому, как обычный человек выполняет работу сразу обеими руками со всеми их пальцами… Но для этого нужна отменная быстрота реакции и ряд других способностей, каковыми, увы, обладают не все.

Какое-то время я пребывал в черной депрессии — мелькали даже мысли о самоубийстве. Ясное дело, ведь крах моей мечты и мысли о собственной никчемности наложились на обычные сложности подросткового периода. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы отец не познакомил меня со своим старым приятелем Гэбриэлом Хантом, военным психиатром. Доктор Хант не только помог мне выйти из депрессии, но и подарил новую цель. Я понял, каким образом могу стать полезным моей Земле и ее армии, сражающейся с новым врагом.