Омоновцы всех пропускали, так что я без конфликтов ввинтился в толпу и стал фланировать туда-сюда в ожидании брата Пафнутия. Народ и в самом деле кучковался парами, мужик с мужиком, барышня с барышней, но были и одиночки вроде меня – похоже, искали партнеров. У памятника великому поэту надрывался длинноволосый тип, витийствовал о поруганных правах, о том, что дети – цветы жизни, и без них семья не семья, а так, одно сожительство. Толпа отвечала согласным ревом и колыханием флагов. Молодежь приплясывала, девки целовались взасос, парни гладили друг другу задницы, а мужики посолиднее скромно держались за ручки. Пушкин смотрел на это действо с печальной усмешкой – ему, поклоннику дам, изыски нашего века были мерзки или как минимум непонятны.
Длинноволосого сменила тетка с основательными буферами и громоподобным басом. Я обошел вокруг памятника, но Пафнутий как сквозь землю провалился. Конечно, в лицо он был мне незнаком, но я представлял такого монашка-скромника с постной рожей и в темном одеянии. Ничего похожего! Зато раза три-четыре уловил я эманацию вампиров, отдаленную и слабую, точно запах уксуса, закупоренного в бутылке. Удивляться этому не приходилось: где толпа, там всегда кровососы. Особенно если грядет беспорядок, в котором можно поживиться.
Первичные такой охотой брезгуют, у них канал снабжения налажен. Другое дело иницианты, те, кто еще не набрался опыта, не присосался к какой-то кормушке вроде универсама «Крохобор». Эти бродят по дворам и улицам, караулят в парадных, ошиваются у школ и посещают всякие сборища, то в одиночку, то целыми стаями. В мире вампиров они – расходный материал, чечако, коими не жаль пожертвовать. Со временем те, кто остался в живых, прибьются к шайке первичного, обычно того, кто их инициировал. Но первичные тоже меж собой не равноправны, есть среди них аристократия, твари древние и злобные, как говорил отец Кирилл.