Высокий русый парень встал нам навстречу, руки по швам, четко отрапортовал.

— Заключенный Степанов, 24 года, ранее не судимый, статья 102, отбываю наказание в штрафном изоляторе за нарушение режима в камере…

— Здравствуйте, Степанов. Садитесь. Я ваш новый следователь…

Степанов сел на койку, усмехнулся криво.

— А старый что, на допросах со мной весь измылился?

— Нет, ваш бывший следователь Верещагин перешел на другую работу. Дело поручили мне. А почему вы о нем так?.. Вам что, Верещагин не нравился?

— А чего там нравиться? Небось не девка в парке! Нравился! Видал я вас всех… — он на миг запнулся и добавил все с той же кривой ухмылкой: — … в белых тапочках…

Подрез не выдержал такого злостного нарушения субординации и сообщил ему железным голосом:

— За хамничание со следователем можно и увеличить срок пребывания в штрафном изоляторе…

Степанов взялся за голову.

— Ох, напугали, гражданин майор! Ох, и напугали! Еще неделю посидеть без горячей баланды! И без всей этой шантрапы!

— Шантрапы! — взвился Подрез. — А вы кто, Степанов? Народный артист?

Степанов встал и сказал свистящим шепотом Подрезу в лицо:

— Я не артист. Я шоферюга. Но человек! А они барахло приблатненное!

— Держитесь скромнее, Степанов! — строго заметил Подрез. — Они приблатненные, а вы убийца. И нечего нос задирать…

Я мягко остановил Подреза:

— Спасибо, Иван Петрович, я сейчас сам разберусь, — тихонько отпихнул его и уселся против Степанова на табурет. Крошечный столик был между нами. Подрез махнул рукой — разбирайтесь сами — и вышел. — Послушайте, Степанов, у меня нет охоты и времени тут препираться с вами. А про Верещагина я спросил, поскольку мне показалось, что вы о нем сказали с досадой и злобой…