Мне достались скудные утренние 9 —11 градусов, потому что я приехал на автобазу ни свет ни заря, чтобы застать шоферов до разъезда по их путаным городским маршрутам. Мой непромокаемый плащ жадно впитывал не такие уж незначительные осадки, а умеренный северо-восточный ветер пихал меня в спину, как коленом, когда я суетливой пробежкой паркинсоника пересекал бесконечный пустырь от автобусной остановки до ворот автобазы.

Неслыханным комфортом и уютом пахнула на меня поэтому контора с проникающим всюду запахом бензина, старой резины, металла. Ощущение машинного масла на руках оставлял разговор с начальником эксплуатации Мандрыкиным — все было скользко-жирно, текуче, несъедобно.

— Степанов? Александр? Из первой колонны? Знаю… — говорил он медленно, задумчиво, не поднимая на меня глаз, перебирая на столе бумажки.

— Он не из первой, а из второй колонны, — заметил я. — Но это неважно. Что вы можете сказать о нем?

— Это так трудно сказать, — доверительно сообщил он. — Взысканий не имеет.

— А поощрений? — спросил я, разглядывая его мясистое лицо с незапоминающимися, расплывчатыми чертами.

— А за что его поощрять? — удивился Мандрыкин.

— Ну, вам, наверное, виднее, есть за что Степанова поощрять или наказывать! — сказал я и подумал, что его рыжевато-бесцветный зачес похож на небрежно склеенную накладку. — Я спрашиваю вас: Степанов — хороший работник?

— Ударником его, конечно, не назовешь! — убежденно сообщил Мандрыкин, переложил в пачке бумаги сверху вниз и добавил: — Но вроде ничего плохого я не замечал за ним…