— Он план выполняет? — я стал потихоньку терять терпение. — В общественной жизни участвует? Может, пьянствует?

— Да, конечно!

— Что конечно? Пьет?

— Нет! Не пьет. То есть, может быть, пьет, но на работе не замечал…

— А что же «конечно»?

— В том смысле, что план выполняет… — он снова достал бумажки, положил сверху стопы и, мазнув по мне прозрачным взглядом блеклых серо-зеленых глаз, сказал: — Но, конечно, при этом не всегда…

У Мандрыкина была недостоверная голова, будто восстановленная антропологом Герасимовым по найденному черепу. И мыслил он очень неуверенно, крайне осторожно.

— В общественной жизни Степанов, можно сказать, не участвует… В том смысле, что если выступит на собрании, то одна демагогия и болтовня… Дешевый авторитет себе создает…

— А в чем это выражается?

— Ну, так-то просто не объяснишь… Это у него всегда: он один в ногу шагает, а вся рота не в ногу, — и осуждающе закачал своей рукотворной головой.

— Можете привести конкретный пример? — я встал и походил по кабинету, чтобы не задремать в этой увлекательной беседе.

— Ну, трудно сказать конкретно… — развел он свои веснушчатые пухлые ладони. — А так вообще-то всегда…

И убежденно заверил:

— Во всем… Вот сейчас придет водитель Плахотин, они лучше друг друга знают, все ж таки свой брат, шофер, может, он чего скажет…

Не выдержав, я спросил:

— Вам никогда не доводилось ловить в бане упавший на пол кусок мыла? Доводилось? Это вроде разговора с вами! Я задаю вам конкретные простые вопросы и не могу получить ни одного ясного ответа!

— А чего? Я готов! — и бумаги на столе стали перемещаться с удвоенной скоростью. Я закурил сигарету, подошел к окну, распахнул форточку, и в кабинет навстречу синему сигаретному дымку рванулся натужный рев прогреваемых на стоянке дизелей.

— Вы мне сообщили, что у Степанова взысканий нет. А в изъятом личном деле Степанова есть строгий выговор с предупреждением об увольнении. Так?