Как дрожжевая опара, пошел начальник эксплуатации вверх.

— Но ведь отменили потом.

— Правильно. Интересуюсь знать: почему выговор объявили, почему через месяц сняли?! — заорал я, чтобы хоть на форсаже чуток раскачать его.

— А как же с ним поступать прикажете? Шофер зарядил «левую» ездку! Без путевого листа, без разрешения укатил на весь день, полторы сотни километров накрутил! Это же документально подтверждено!..

— Понял. За это выговор. А сняли почему?

— Потому что у нас сутяга всегда в выигрыше, он по комиссиям, по райкомам затаскает! А у нас дела! План! Нехватка запчастей! Режим экономии горючесмазочных материалов! Черт с ним! Ходил месяц, жаловался, нам тут покоя нет — всем комиссиям ответ держать. Ну и решили, пусть подавится, отменили выговор. Что мне, больше всех надо? — и обессиленно откинулся на жестком кресле, утирая пологий свод черепа, плавно переходящий из затылка через неширокий лоб в не-приметную бульбочку носа без переносицы.

— А у вас можно выехать с базы без путевого листа? — поинтересовался я на всякий случай.

— Вообще-то, конечно, нельзя. Но за всеми не усмотришь: кто с диспетчерами договаривается, кто вахтерам денежку дает…

Дверь приоткрылась, и в щель проник нос. Нос толстый, длинный, чуть скривившийся к концу на левую сторону, туда, где я стоял. Затем нос втянул за собой в кабинет крепко сбитого, ладно свинченного, ловкого человека. На простодушном, открытом лице жила губастая веселая улыбка, свидетельствующая о постоянной гармонии между носом и всем остальным придаточным анатомическим аппаратом, который был, совершенно очевидно, сотворен для обслуживания возникающих у носа жизненных потреб.

— Здрасьте, меня диспетчерша разыскала, велела прийти…

— Вот следователь из прокуратуры интересуется тобой, Плахотин, — сказал Мандрыкин. — Наворотили вы с твоим дружком Степановым делов, покрутитесь теперь!..