— Утверждать не могу, но, кажется, Степанова ударил Вася Дрозденко, покойник, царство ему небесное… — помолчал и задал сам себе вопрос: — Может, он из-за этого на него наехал?

— Может быть, — сразу согласился я, сел на стул против Плахотина и, положив ему руку на плечо, попросил: — Вы, Плахотин, подумайте над своими ответами, от них, возможно, зависит судьба Степанова.

Лицо Плахотина осветилось простодушной улыбкой ребенка.

— А чего мне думать, товарищ следователь? Я ведь рассказываю, как было! Против Степанова я, ей-богу, ничего не имею и зла ему не желаю. Но, раз он такой дурак, псих такой, пускай теперь хоть головой в навоз кидается…

Натужный рев грузовиков за окном стал отчетливее и громче, я видел, как они выползали из сводчатого эллинга гаража, прокатывались на коротком разгоне к главным воротам, притормаживали с пронзительным скрипом у вахты, из кабины высовывался белый квадратик путевки, затем раздавался рев форсажа, свинцово-серый клуб дыма срывался с выхлопной трубы и тяжелые коробки трейлеров и «люксов» исчезали за поворотом.

Я вернулся к Плахотину и спросил без нажима:

— Значит, Степанов врет?..

— Насчет чего? — насторожился Плахотин.

— Насчет того, что вас друзья били ногами, пока вы лежали на земле?

— Да что вы, товарищ следователь, это же бред! За что им меня бить? Зачем? Мы же друзья…

— Да, я в этом не сомневаюсь, — засмеялся я и попросил его мягко и очень решительно: — Ну-ка, Плахотин, раздевайтесь…

— В каком смысле? — подскочил нос.

— В самом прямом. Снимайте куртку, рубаху…

Плахотинский нос стал стремительно краснеть, и отток крови в сей могучий орган обоняния был так значителен, что лицо в том же темпе начало бледнеть, превращаясь в бесцветный фон для багряного снаряда, похожего сейчас на недозрелый баклажан.

— Зачем? Я не могу… Я… Это не по закону!..