Да, человечек предпочел умереть в собственном доме, на родном паркете. Приполз он на коленях к стареньким дверям, потыкался лбом в ручку, а потом, трепеща, пробрался внутрь, в потаенные глубины квартиры, и спрятался там от мрачного чужого мира за окнами, чтобы умыть слезами подушку, и мысли его тяжелы, как могильные камни.

Оказывается, Последний День, не такой уж страшный, скорее пустой: никаких дел, никаких забот, никаких планов на завтра. Когда два месяца только и делаешь, что пытаешься выкинуть из мозгов неизбежность Последнего Дня, его приход воспринимается с тупым смирением. Только почему-то очень холодно, трудно согреться, ноги в шерстяных носках окоченели, а руки и вовсе не существуют, заледенели совершенно под ватным одеялом.

Ужаса нет. Точнее, он не так уж огромен, как ожидалось, потому что норма ужаса, положенная человечку при исчезновении, распределилась равномерно на довольно длинном промежутке времени, выдавливаясь утром каждого нового дня небольшими черными порциями. В результате психика мало-помалу тренировалась (а может, работала на износ?), и сейчас закалилась, как стальной клинок (или рассыпалась окончательно?). Впрочем, ужас незаметно присутствует в комнате — вроде грязи, которую замели по углам вместо того, чтобы аккуратно собрать в совок и выбросить.

Раньше казалось, что единственно возможный способ встретить этот день — напиться в хлам. Просто-напросто ничего не соображать. Какая разница, в каком виде расползаться подстилкой по полу? Однако день пришел, и это испытанное средство не понадобилось, а понадобилось бы — все равно Валера с Вадиком уволены, получили полный расчет, так что посылать в магазин некого. Самому сбегать? Нет ни сил, ни желания. И вообще, очень страшно выходить на улицу, по-настоящему страшно. На улице — тысячи удобных способов поставить точку в сегодняшнем абзаце. Дома как-то безопаснее себя чувствуешь, еще поддерживают жалкие остатки надежды.