В ментуру к твоему бате не пойду: через полгода выгонят или посадят. Ты же знаешь, хребет не гибкий. В тайгу промышлять? Так тоже как тут будет, а опасностей ни как не меньше, сама росла рядом со всем этим. Сломал я тебе жизнь, прости… Может быть, если завели детей, было бы иначе. Раз решила — езжай, деньги буду высылать регулярно. Одному мне здесь много не надо, а тебе на первое время нужнее будет.

Такого поворота жена не ожидала, поэтому молча, в прострации, начала аккуратно складывать вещи в почти уже собранный чемодан, демонстративно выставленный на стол. Потом вдруг плюхнулась прямо на пол и заплакала. Рыдать она никогда не умела, просто всхлипывала и судорожно вздыхая, вытирала слёзы крохотным платочком. Я вернулся от двери, положил оружие на тахту и встав на колени перед женой крепко обнял, прижав худенькое тело к себе, вдыхая горький аромат духов и знакомый запах родного тела любимой женщины. Она не вырывалась, а лишь доверчиво уткнулась мокрым от слёз лицом кута-то в район моей шеи. Так мы простояли почти пять минут. Потом я вышел, мягко отстранив притихшую Ирину, и пошёл договариваться с капитаном Евстафьевым, на которого повесили все снабженческие функции, пока новый зампотыл ещё не прибыл в расположение бригады. Да оно и понятно: подстрелить могут каждую секунду, условия службы почти на грани спартанских, вот никто особо и не рвался…

Договорился быстро: Евстафьев глядя сочувственно, пообещал место в вертушке в течение получаса организовать. Я уже было собрался обратно в общагу, внутренне готовясь в последний раз выслушать очередную порцию упрёков, как меня догнал дежурный по части из штаба бригады и передал приказ прибыть к комбригу. А потом закрутилась эта канитель с Буревестником… С женой так и не удалось поговорить. Она уехала, оставив только записку в которой писала, что всё равно любит. Этот клочок бумаги я нашёл в пыльной и уже нежилой нашей комнате, сразу как перестали дёргать на допросы к следователю и выпустили на волю, взяв кучу подписок о неразглашении.