— Это единственный выход. И для тебя. И для нас.

— Надеюсь, вы не испортите мне голову? Это мое единственное богатство.

— Не беспокойся. Постараемся не испортить.

— А Гейтлер?

— Он исчез. Мы не можем понять как, но он почувствовал, что мы вышли на них, и исчез.

— Такая гениальная интуиция? — Дронго покачал головой. — Тут скорее другое. Он просто просчитал ваши действия. Сначала осечка с этим поляком, которого вы сняли с рейса. Неожиданный приступ. Он действительно болен диабетом?

— Да. Уже много лет. И говорил об этом Дзевоньскому. Мы действовали правильно…

— А потом вместо Гельвана разговаривал ваш сотрудник.

— Там все было безупречно. Он говорил голосом Гельвана.

— Но сообщил, что попал в аварию и приедет с некоторым опозданием. Мне еще тогда не понравилась ваша версия. Подряд два чрезвычайных происшествия. Гейтлер в это не поверил и правильно сделал. Один сбой может считаться случайностью, но два сбоя — это уже подозрительная закономерность. Потому он и исчез.

— Нам от этого не легче. Все равно нужно его искать.

— И не только его, — задумчиво произнес Дронго.

— Что ты хочешь сказать?

— Если завтра выяснится, что я не причастен к нападению на брюссельский офис, что тогда вы будете делать? Ведь нужно найти причины, объясняющие провал в Брюсселе. Как тогда вы себя поведете? Начнете проверку всех членов вашей комиссии?

— Это невозможно, — сразу отрезал Машков. — В комиссии девять человек. Три генерала, пять полковников и подполковник. Девять высших и старших офицеров наших спецслужб. Никто не возьмет на себя такую ответственность — разрешить допрос этих людей. У каждого ведомства свои секреты, свои тайны. Это невозможно.

— Значит, их нельзя, а меня можно? Сволочи, — добродушно заметил Дронго. — Вот поэтому я и не работаю на государственные службы. Мера цинизма просто зашкаливает.