- Что, трудно было ответить? - Эта реплика была направлена куда-то внутрь квартиры.
- Да, слушаю. - Голос принадлежал Эльвире, но не той, вчерашней, бегущей по волнам, а только что пережившей трагедию насильственного прерывания сна.
- Добрый день, это щелкунов, - представился я с маленькой буквы.
- Сережа?! Я вас вчера весь вечер прождала. Хоть бы позвонили.
Губы, которые всю сознательную жизнь я безуспешно приучал к дисциплине, запрыгали.
- Вы же сказали - к часу.
- Вот именно к часу, Сереженька. Но не сего дня, а минувшего. Мы, дорогуша, работаем сколько дело требует. У нас час - это час, а тринадцать часов - это тринадцать, привыкайте.
Я привык мгновенно. Назидательный тон, - о счастье! - мог означать только одно: мое воспитание будет продолжено. С новым именем Сережа я стоял на пороге другой, счастливой и обеспеченной жизни.
- Когда же мне теперь прийти?
Домофон вздохнул.
- Поднимайтесь, шестой этаж, квартира налево.
Лифт не почувствовал моего веса. Дверь распахнулась, словно для объятия, хозяин тоже был рад ужасно.
- Эльвира, ты одета? - крикнул он в глубину квартиры и, не получив ответа, весело, по-разбойничьи мне подмигнул. В его костюме усадебного стиля преобладала крупной вязки шотландская шерсть. Мощный, на всю площадь темени волосяной покров, плюс седина, плюс румянец соответствовали американскому стандарту продолжительности жизни. Когда государство было еще в силе, оно, видать, очень любило этого человека. Не за заслуги, а так, по-женски, ни за что. От него, как из пекарни, тянуло сытостью и основанной на чем-то иррациональном уверенностью в завтрашнем дне.
Мы стояли молча, обозначая улыбками то, что собаки - вилянием хвоста.