Содрал с себя скафандр, оставшись абсолютно голым, выдернул из шлема мини-камеру, с размаху насадил ее себе на лоб, чертыхнулся оттого, что липучка никак не хотела клеиться к поплывшему за неделю гриму, и огляделся.

— Очень красиво, — сказал он вслух. Помолчал и повторил. — Очень красиво.

Обычно Эдди Диаманд Первый так не говорил. Обычно он говорил иначе. Но никаких других слов не пришло ему в голову. Зато захотелось немедленно смыть с себя грим, грязь и пот и упасть прямо в траву, зелень которой была зелёной без каких-либо оттенков и допущений.

Просто зеленая зелень.

И синяя синь, если задрать голову кверху.

И цветы белые, красные, желтые, всякие.

И прозрачный воздух.

И звери ходили неподалёку красивые.

И птички цвиренькали.

Спрашивается, откуда подсознание Эдди вытащило это «цвиренькали»? И почему он так просто подставил лицо под маленький теплый дождь и стоял, улыбаясь, пока струи сперва мутные, а потом уже прозрачные, как слеза, щекотливо стекали по его телу?

И зачем Эдди лег потом на спину и заплакал?

Плакал недолго. Даже в раю Эдди-Диаманд Первый оставался самим собой — язвительным Полишинелем. Всхлипнув в последний раз, сел, прислонился спиной к ласковому, невесть откуда взявшемуся юному кабанчику (а ведь едва помыслил, что хорошо бы мягонького под спину) и отчетливо произнес.

— Ау. Ты где, бейба? Раз, два, три, четыре, пять — иду искать!

И камеру нащупал ладонью немедленно, едва лишь вспомнил, что ее смыло вместе с гримом. И снова её — шлёп на лоб.

— Добро пожаловать в Эдем. — Архитектор появилась откуда-то из кустов цветущей белой сирени.

— Ты бы еще перетяжку повесила неоновую. Бзз-бззз всё гудит, переливается и брызжет рекламным поносом, — Он пристально оглядел ее всю. От слишком худой бледной шеи до толстых лодыжек. И удивился. Не тому, как она помялась, подурнела за эти годы, а потому что ожидал, что неоновая перетяжка «Welcome to heaven» немедленно появится, отвечая на его мысленный запрос. Всё-таки рай! Обязан моментально реагировать.