— Ты почти не изменился, — улыбнулась она. — Всё паясничаешь.

— Работа такая, — пожал плечами Эдди.

— А у меня вот… Она подняла ладони над головой, похожая на очень тощего и замученного многовековой ношей атланта. — Нравится?

Эдди прищурился. Он знал, что она жаждет признания, похвалы. Как и знал, что достойна. Таких станций еще не было. Никогда. Но Эдди помнил про камеру, которая транслировала происходящее в эфир, не забывал про имидж подлеца и циника, поэтому заткнул слова одобрения поглубже в глотку, закудахтал и харкнул прямо в зеленую зелень, так чтобы плевком сбить со стебля лилии неторопливую гусеницу. Не промазал. Гусеница свернулась мохнатым колобком, скатилась на землю прямо под босые ноги Эдди, замерла. Ухоженная гладкая пятка шоукермена поднялась над лохматым тельцем и безжалостно на него обрушилась. И поерзала, чтоб уж совсем в кайф. Эдди даже нагнулся, чтобы полюбоваться на плод собственных усилий и дать полюбоваться остальным, и застыл… Как фламинго. Тощий, розовый, полусогнутый и нелепо задравший одну ногу.

Гусеница была мертва.

Более того. Она не восстанавливалась.

Эдди ждал секунду, две, три, минуту… Пять минут. Поднятая нога затекла, но Эдди не чувствовал. Он пялился на неподвижное насекомое, втоптанное в зелёную зелень и шевелил бледными губами. Как анемона-альбинос.

Ему пришлось довольно долго мучить мозг, чтобы сложить слово «мертва» и то, что растекалось внутренностями по траве вместе.

— Что? Что это тут? — Обычно Эдди так не говорил. Обычно он говорил иначе, в особенности, когда был чем-то удивлён. Но сейчас он был не просто удивлен. У него пересохло в ноздрях и волосы там же в ноздрях (больше нигде и не водилось) шевелились от ужаса.