Уныло заскрипела повозка. Он позаимствовал её у местного крестьянина, на свою беду повадившегося собирать сушняк слишком далеко от дома. Крестьянина пришлось оставить в овраге, лисам и волкам.

Певец лежал на соломе и продумывал подробности предстоящего дела. Нужно показать себя волшебником, владеющим маной — но не сильным, дилетантом и недоучкой. Затем — устроить представление, после этого — напугать, ошеломить, сбить с толку. А потом…

— А потом, папаша, ты захочешь меня купить — пока у меня есть сила, которую ты потерял. И сам отдашь мне дочку, чтобы привязать к своему дворцу и пользоваться остатками моей силы, пока она не кончится. Когда я останусь пустым, ты прикажешь меня убить. По твоим расчётам, это случится месяца через три. За это время дочка обрюхатится, и уж точно никуда больше не высунет носа… Вот как-то так ты и и будешь рассуждать, папа, — вслух завершил свои размышления Певец.

— Р-р-рискованно, — прорычал пёс, бегущий рядом с телегой. Певец скосил глаза и усмехнулся: дух огня в новом обличье смотрелся забавно и безобидно — что, собственно, и требовалось.

— Норма-а-ально, — зевнул леэащий в повозке дух воды, сворачиваясь чёрным клубочком.

Дух земли молча молотил копытами землю. Длинные серые уши чуть подрагивали.

Под колесом хрустнула ветка. Бабочка-капустница села на край телеги, кокетливо сложилась маленькой белой книжечкой. Дух воздуха нахохлился и посмотрел на неё одним глазом, но склёвывать столь жалкую добычу не стал.

Певец усмехнулся. Он чувствовал дыхание между лопаток, мана искрилась в пальцах. Настроение было чудесное, хотелось петь — как тогда, в молодости.

Рыцарь взмахнул рукой. В воздухе зазвучали аккорды.

— Ничего на свете лучше не-е-ту, — Певец потянулся до хруста в костях, — чем… чем… чем бродить друзьям по белу све-е-ту… — слова сами побежали на язык, резво перебирая гласными. — Тем, кто дружен, не страшны тревоги — нам любые дороги доро-о-ги… Ги?