Простите, вы - русский? - раздалось за спиной. - Да, и горжусь этим, - ответил я, затем медленно, с достоинством обернулся и улыбнулся через силу - наверное, в двухсотый раз за последние сутки.

Однако моей соотечественнице, девушке лет двадцати пяти в бежевом сарафане и плетеных босоножках на платформе, похоже, было не до шуток. Она лавировала в толпе, распределив свое внимание между ребенком, которого одной рукой прижимала к груди, спадающей с плеча лямкой сарафана и боль-

шим чемоданом, который волочился за ней, упираясь в пол колесиками и цепляя раздутыми боками нерасторопных посетителей аэропорта.

- Очень хорошо. - Девушка остановилась в двух шагах от меня, приставила чемодан к ноге и сдула челку со лба. Потом поправила непослушную лямку, которая переплелась с ремешком наплечной сумочки и поудобнее перехватила ребенка. - А то эти туземцы…

Она покачала головой и - о, чудо! - моя двухсотая на сегодня улыбка из дежурной превратилась в совершенно искреннюю. Туземцы - именно так. Пусть ни я, ни мои коллеги под страхом немедленного увольнения никогда не произнесут этого слова в официальной обстановке, но про себя… и между собой…

- Это ведь здесь регистрируют на Москву?

Я посмотрел в глаза девушки и подумал, что ей, наверное, двадцать четыре. Просто она устала.

- Да. Но регистрация еще не началась.

- Жарко… - Девушка помахала перед лицом конвертом с билетами, и я мысленно вычел из предполагаемого возраста еще год. Просто вдобавок к усталости она не выспалась. Или это я проецирую собственное состояние на окружающих? - Почему они не включат кондиционер?

- Здесь всегда так, - авторитетно заявил я. - Климат-контроль есть только в зале прилета. С отлетающими особо не церемонятся. Наверное, чтобы расставаться было не так грустно. Вы хорошо отдохнули?

- Ничего… Правда, Тимош? - Она посмотрела на ребенка и наморщила нос, передразнивая. Девушка двадцати двух лет, которая устала, не выспалась и страдает от жары. - Покажи дяде, как водопад шумит?