Родинка на запястье исчезла. Модель вспыхнула в воздухе, похожая на связку светящихся воздушных шариков. Сквозь них, посмеиваясь, взирал со стены моложавый Толкиен. Аннаэр вдруг заметила, что люди на портретах следят взглядами за Ящером: сосредоточенные Вернадский и Обручев, недовольный Льюис, суровый Бах, печальный Андреев… Шарики медленно тускнели. Взгляд Ящера все еще блуждал по стенам, на миг задержавшись на портрете Циолковского, - лик ученого исчез, и в раме, как на экране, пошел какой-то старый советский фильм. Варька снова мяукнула. “Интересно, по какому принципу Ящер выбирал портреты?” – подумала Аннаэр.

- Время запускать? – спросила она.

- Не надо. И так видно. Неплохо. Четко, аккуратно. Но – стандарт.

- Извините.

- За что?

Аннаэр, не ответив, свернула модель. Ящер посмотрел на нее, прищурившись.

- Аня, я тебя не узнаю, - сказал он. – Что с тобой?

Аннаэр вздохнула.

- Эрик Юрьевич! – спокойно и внятно произнесла она. – У меня умерла мама.

- Давно? – мгновенно спросил Лаунхоффер.

- Вчера днем.

Собственно, это не было неожиданностью. Аннаэр была поздним ребенком, мать, отчаявшись выйти замуж, в сорок лет родила ее и воспитывала одна. Год назад у нее случился инсульт, она не вставала, не говорила и не всегда узнавала дочь. Аннаэр измучилась, бегая по врачам, все деньги, которые она только могла достать, уходили на новейшие лекарства, такие же бессмысленные, как и аспирин. “Тяжелый случай”, - говорили светила, покачивая головами, лысыми и седыми, - “Готовьтесь к худшему”.

Аннаэр готовилась. Но все равно эта потеря была самой чудовищной из возможных. Исчезни Вселенная, она не была бы огорчена сильнее.

- Где она?

- Дома. Вечером увезут.

- Дай лапу, - неожиданно ласково сказал Лаунхоффер.

Аннаэр протянула руку, не понимая, с чего бы это Ящеру быть таким чувствительным. Тот усадил ее в кресло, обнял ее кисть холодными ладонями и внимательно поглядел в лицо своими глазами-стекляшками.