— Собственно говоря, — продолжил граф, прервав течение ее мыслей, — независимо от моей радости — и профессиональной, и личной — Хонор ощутила, как он внутренне смутился при слове «личный», — по поводу вашего возвращения, воздействие на боевой дух Альянса будет огромным, во всяком случае в ближайшее время. Откровенно говоря, миледи, мы отчаянно нуждаемся в хороших новостях. Эстер МакКвин, впервые со времени Третьей битвы при Ельцине, удалось заставить нас перейти к обороне, и это привело к росту упаднических настроений, особенно среди гражданского населения. Из чего следует, что ваше появление обрадует все правительства Альянса.
Хонор поежилась. Она понимала, что адмирал прав, но ей не хотелось даже думать о том, что она вновь окажется в центре внимания. Куда лучше было бы спрятаться, забиться в самую глушь, однако леди Харрингтон понимала, что не может позволить себе ничего подобного. Бремя ответственности лежало на ее плечах, и отказаться она не могла. («Даже если, — со смутными чувствами подумала она, — он так и не скажет мне, что там такое кошмарное придумали на Грейсоне».) И кроме того, она прекрасно осознавала важность пропаганды. Ей претила мысль в очередной раз превратиться в агитационную икону — в свое время она уже испила эту чашу до дна, — но ее личными чувствами в данном случае следовало пренебречь.