— Как жаль, — прошептала Жанин. — Она была такая красивая!..

— Не красивее тебя, — ответил я.

— Откуда ты знаешь, Джейкоб?

— Сужу по обложке, — серьезно ответил я.

Жанин рассмеялась, чтобы скрыть смущение, но я почувствовал: она польщена.

Шли дни, и моя привязанность к Жанин росла. Она была моим единственным утешением, моим убежищем, моим оазисом посреди безотрадной пустыни одиночества. Казалось бы, наше вынужденное тесное общение должно было вскоре утомить нас, но на деле получилось наоборот. Не знаю, что нашла во мне Жанин, но сам я был буквально без ума от ее жизнелюбия, неисчерпаемого оптимизма и проницательности. Как-то вечером мы разговорились. Уже давно ушел к себе Йон Диедо, несколько часов проведший за чтением истории одного англичанина, служившего под началом Кромвеля, и лунный свет, просачивавшийся в библиотеку сквозь окно в центральной зале, лег на пол четким квадратом, а мы, укрывшись в тени наших полок, никак не могли остановиться. Остальные книги давно спали, и в умолкнувшей библиотеке были слышны лишь поскрипывание проседающих полок да наши тихие голоса, похожие на чуть слышные вздохи призраков.

— Наверное, такой будет вся наша оставшаяся жизнь, — сказал я, вглядываясь в полумрак своим единственным глазом. — Нам обоим суждено плесневеть на этих полках до скончания веков.

— Вряд ли мы заплесневеем, — возразила Жанин. — Йон Диедо очень бережно относится к своей коллекции. Ну а если какая-нибудь книжная моль все же доберется до тебя, я раздавлю ее своими страницами.