А точнее, чего-то слишком много. Внезапно он осознал, чего... хотя это... слишком противоречиво, что ли? Нет, понимание ушло. Нет, снова вернулось. Оно уходило и возвращалось, словно летучая мышь, снующая в темноте и на секунду вылетающая на свет.
Сопляк перед ним снова обернулся и оскалился в радушной улыбке лисицы, увидевшей цыпленка.
--Что, папашка, зацепило? Ей нравятся старикашки. Может, вам на пару попердеть -- вот будет музыка!
Запахи немытого тела и нестиранной одежды роились вокруг него, как мухи вокруг дохлой крысы.
--Меня не интересуют девицы с эдиповым коплексом,-- с ледяным достоинством ответил Десмонд.
--В твоем возрасте не привередничают, дедуля,-- покачал головой юнец и опять отвернулся.
Десмонд снова покраснел и мысленно дал наглецу в челюсть. Но это его слабо утешило.
Очередь подвинулась еще на одного. Он взглянул на часы. Через полчаса нужно позвонить матери. Надо было прийти сюда раньше. И все же он проспал, невзирая на надрывающийся будильник, прилагавший все силы для того, чтобы разогнать его сон. Да-да, он уже не раз замечал, что вещи к нему неравнодушны и питают ярко выраженные симпатии и антипатии. Это звучало иррационально, но если бы он предпочитал "рацио-", разве пришел бы сюда? Как, впрочем, и остальные абитуриенты?
Вдруг очередь резко двинулась вперед, словно застоявшаяся многоножка, проверяющая, не украли ли у нее одну из ног. И вот, наконец, Десмонд оказался перед заветным столом (к тому моменту он уже на десять минут опаздывал со звонком матери). За столом сидел мужчина много старше Десмонда. Его лицо представляла собой морщинистую массу: словно серое тесто долго мяли, а потом наспех слепили что-то человекоподобное, воткнув посередине клюв каракатицы. Но в глазах, сверкавших под седыми лохматыми бровями, было жизни не меньше, чем в фонтане крови, бьющей из открытой раны.