«Нет, все-таки свихнулся!» — уверилась я и стала мелкими шажками отступать.

— Ну, сама подумай, — продолжал Нож, призывая в помощь к своему сумасшествию обожаемую им логику. — Давай разберем меня. Я — Нож. Я был Ножом в детстве, остался им и сейчас, и Ножом умру. То же самое со Светлой. Твоя сестра кем была, тем и останется. А ты… — ты до войны была Пушистой. Потом, когда вас, малолетних пигалиц, Сильные увезли в эти гадючники, ты стала Двадцать Второй.

— А потом я стала Пушистой Сестричкой с лёгкой руки Боевого Сопротивления, — подхватила я. — Ну и что?

— Хочешь ты того или нет, но годы, проведённые в Пряжке, для тебя бесследно не прошли! — жёстко (и жестоко) сказал Нож. — Ты — другая. Не только ты, все, кто был там. Пряжка живёт в тебе. Иногда она прорывается не нашим произношением отдельных слов, не нашей логикой отдельных поступков. Ты иногда даже смотришь на людей не так, по-чужому. Точнее, ты смотришь не как Пушистая, а как Двадцать Вторая.

— Да, это всё грустно и невыразимо печально! — теперь уже заорала в бешенстве я, подскакивая обратно к столу, вцепляясь в его столешницу и с яростью глядя Ножу в глаза. — Ладно бы кто другой говорил! Будто ты не знаешь, как я ненавидела, ненавижу Пряжку! И я её разрушила!

— Ненависть, к сожалению, слишком сильное чувство, — вздохнул Нож. — Как и любовь.

— Ну нет у меня сейчас парня, и что, в этом Пряжка виновата?! — продолжала возмущенно кричать я. — И это, Медбрат сдохни, так важно всем окружающим?!

— Именно Пряжка! — Нож долбанул кулаком по столу так, что ступка подскочила и опрокинулась. — Когда вы там, на севере, превращались из девочек в девушек, вас не зря держали бок о бок с молодыми красавцами Сильных. Это как запечатление у новорожденных утят, кого первым увидят, того и признают. В твоей голове намертво сидит образ идеального мужчины, достойного быть отцом твоих детей, — опять же понимаешь ты это или нет. И это не Умный. А может, и не только Сильный.