Вот, предположим, чья-то жена ожидает незнакомца, отрекомендованного мужем как "неплохой музыкант". Гость ещё прыгает через лужи в деревянных башмаках и спрашивает дорогу к дому таких-то, а она уже готова самоотверженно привечать уродство, эту "творческую натуру", а после десерта бескорыстно отдать себя немытой обезьяне, которая, по слухам, знает ноты. Всё равно, как он выглядит и как воняет, главное, чтобы не был рыцарем, клириком или клерком. Притом эта воображаемая "она" согласна не только на урода, но и на любую серую серость - на бесцветные свинячьи глазки, на никакие жесты, на тусклые, бородатые анекдоты. Можно предположить, что если "музыкант" будет хорош собой, то это обрадует даму. Но нет. В этом случае он не получит преимуществ, ему не будет оказано больше почестей, он не будет знать больших привилегий, чем урод. Иными словами, каков он, этот музыкант или художник - женщине безразлично, и если уж она предпочтет одного из них другому такому же - бессмысленны объяснения. Случайность.

Не только Карл, но и добрая половина присутствующих за ужином в этот момент думала о Рогире. Прочие же не делали этого единственно оттого, что повествующие о нем мысли разложились на водород и кислород мгновением раньше, а свежие ещё не успели возникнуть.

- Как его зовут, этого рисовальщика? - Изабелла старательно корпела над курсовой работой по инженерии человеческих душ. Это должно значить, что она как бы не помнит.

- Рогир. Его так зовут.

- Поня-атно.

Но и самим художникам, - возвратился к своим баранам Карл, - и им подобным музыкантам по душе не вполне пригодные для соблазнения дамы. Разве они требовательны к внешности - чтоб не слишком толстая, не слишком носатая? Их излюбленный тип - ветреница, мнимая простушка, неряха. Барышень на выданьи, незамужних девиц c затушеванной пубертатной сыпью на челе, равно как и площадных шлюх они чураются.