На льдистый асфальт упала полоска света. Я снова посмотрел на часы, потом через неплотно закрытый дверной проем на черноволосую, как она стаскивает с верхней полки большую картонную коробку и, уходя, сует рубль парню-кладовщику. Коробка была, естественно, легкой, но крайне неудобной, однако помогать цветочнице казалось совершенно неуместным, тем более, что, завидев меня, стоящего возле дверей, она услужливо заторопилась, а шла при этом уверенно, не оскальзываясь на лужах и не перехватывая свою неуклюжую ношу.

"И что она так суетится?" - недоумевал я.

А женщина, словно читая мысли, сказала:

- С первым покупателем всегда надо так. Первому покупателю во всем уступать надо. Тогда торговля хорошо пойдет.

- А-а, - понимающе протянул я. - Понятно.

Мне ещё ни разу не приходилось быть первым покупателем на рынке.

Минуты бежали, и казалось, что, как цветочница ни старается, все происходит все равно слишком медленно. Узел на коробке не захотел развязываться, и я уже полез за своим перочинным ножиком, когда она сама разрезала веревку, сверкнув чем-то в темноте.

Большие, белоснежные, легкие, как пена, примятые от долгого хранения и все же пушистые шары на длинных зеленых стеблях, наконец, оказались у меня в руках, заботливо обернутые в две газеты, и, бросив на ходу "спасибо", я поспешил к метро.

А стоя у лестницы, спускавшейся в переход, я устал от мельтешения лиц в торопливой толпе и замерз, особенно руки без перчаток, поочередно сжимавшие цветы. Прошло минут, наверное, двадцать, прежде чем появилась Белка. Белка опаздывала. Полы её второпях не до конца застегнутой дубленки трепыхались на ветру, а из-под шапки выбилась золотая прядь. И спешно разворачивая газету, я вдруг впервые подумал, как чарующе хороша эта Белка, эта "просто смазливая бабенка".

- О! Какая песня! - воскликнула Белка, увидев меня с цветами.

У неё это было выражение высшего восторга.

- Спасибо, Мишка, откуда ты такой взялся?