Нельзя даже снять перчатки или шлем — разве что стрясется нечто непредвиденное. Пожалуй, такой момент и настал, поскольку шланг, засорившись, перекрыл ей доступ кислорода. Николь даже не догадывалась, как от нее разит, пока не разгерметизировала и не сняла шлем, чтобы вдохнуть воздуха. И тотчас же прониклась жалостью к тем, кто будет рядом, когда она выберется из скафандра; смрад прямо-таки убийственный. Правда, Поль тоже пахнет отнюдь не фиалками. И чем дольше Николь оставалась без шлема, тем сильнее чувствовала, насколько сопрела, да вдобавок ощутила мучительный зуд пониже спины; разумеется, именно там, где почесаться нечего и мечтать. Поерзав в кресле, она лишь усугубила собственные страдания. Ради приличной ванны она сейчас пошла бы даже на убийство. И в довершение всего Николь с самого завтрака терзалась желанием съесть двойную порцию сливочного мороженого с целой горой орешков, вишен и взбитых сливок. Уже одна мысль об этом доставляла ей непереносимые мучения.

Взяв шланг, Николь повернула главный вентиль, в шланге зашипело, и в лицо пахнуло прохладным воздухом. Победно улыбнувшись, она пристыковала муфту шланга обратно к скафандру.

— Вот так-то лучше, — проворчала Николь себе под нос, прикрыв глаза и мечтая о том, чтобы полет побыстрее закончился и она обрела бы хоть какое-то подобие человеческого облика. Она устала гораздо сильнее, чем предполагала, — в последний день ей даже с трудом удавалось сосредоточиться; а виной всему была только скука. С той поры, как они выбрались за пределы относительно оживленных околоземных орбит, делать было совершенно нечего. Кораблем управляли компьютеры, а Николь с Полем просто сидели, спали и глазели на дисплеи, исправно сообщавшие, что все замечательно. Непонятно, как переносят подобное экипажи рейсовых кораблей; пожалуй, Николь просто повезло, что в этом полете ее не разбирает что-нибудь лихорадочно сделать — например, попрыгать.

— Надень-ка шлем, командир, — подал голос Поль. — Не забывай о правилах.