Сафар хотел сказать свое, — горячее, из нутра, не нашел слов и, поспешно собрав тетрадки, ушел.

У него не хватило слов, не хватило умения ясно и логично изложить свои мысли. Они с Грозой едва не поссорились, хотя с разных концов подходили к одному и тому же: жизнь — лучшее, что у них есть, но и тот и другой, не колеблясь ни секунды, отдадут ее по первому зову родины.

Гроза тоже собрался было уходить, когда под окошком послышались тяжелые шаги.

Вернулся Сафар.

— Сандро, ты Канделаки знаешь? Косых знал Канделаки, но хотелось спать, и, чтобы отделаться, он ответил:

— Нет.

— Жалко, Сандро. Канделаки — замечательный парень! Он тоже бывший амбал. Бакинец, понимаешь?

— Ты за этим и вернулся? Я спать хочу, Сафар.

— Какой ты сонливый, Сашо… А Канделаки мне, знаешь, что сказал?

— Иди спать, Сафар.

— Канделаки говорил: делай рекорд, Гиго. Рекорды нам нужны. Рекорды значит люди рекордные, а рекордные люди, сам понимаешь, необходимы. Страна замечательная, рекорды должны быть тоже замечательные…

— И люди, ставящие рекорды, тоже должны быть замечательные? Например, летчик Сафар… Сафар покачал головой.

— Эх, Сандро, Сандро, я от всей души, а ты…

Он распрямил свои широкие плечи:

— Значит, ты думаешь — я не могу быть рекордным человеком?

— Смотря по какой части, Сафар. Если по гирям, то, вероятно, можешь.

И сейчас же пожалел о сказанном. Сафар не понимал таких шуток. Лицо гиганта сделалось мрачным. Так он сердился: лицо каменное, а кулаки сжимаются, тяжелые, как кувалды.