Откинув полог своего шатра, он успел только крикнуть знатному пленнику:

— Вставай Дмитрий, воевода Левшов! Решилась судьба твоя…

И тут же болгарину пришлось с маху рубануть набежавшего из темноты низкорослого печенежского воина.

— Видать, и мой час близок…

Следующего печенега свалил уже сам воевода — вооружившись подобраной с земли саблей, он сначала отбил предназначенный Петру удар копья, а затем полоснул врага клинком по горлу.

— Беги, князь!

— Нет, мне уже поздно. И незачем… А ты сможешь! Там, сзади, в шатре — икона, добытая у Святослава. Лик Пресвятой Девы Марии… Уноси её, слышишь? Спасай…

Судя по лязгу металла и яростным крикам, разрозненные кучки болгар ещё продолжали сопротивляться. Наспех выпущенная кем-то стрела просвистела так близко от головы Дмитрия, что тот даже присел против воли.

А Петр в ту же секунду ударом меча срубил чуть-чуть опоздавшего прикрыться щитом всадника в лисьей мохнатой шапке. Тело печенега ещё не успело упасть, а князь ухватил под уздцы коня и осадив его крикнул Дмитрию:

— Не медли! Бери икону и скачи вверх по Днепру, к табурищу черкасскому!

Помешкав, воевода решил не перечить: забежал в шатер за обернутым в белую тряпицу ликом, вернулся, оперся о притороченные по бокам коня туго набитые чем-то мешки и вскочил верхом…

Это было последнее, что увидел князь Петр в своей жизни. В освещенное пламенем полыхающих шатров пространство вбежал во главе своих воинов сам печенежский хан.

Вид его был ужасен: осатанелое, перекошенное нечеловеческой злобой лицо, черные от запекшейся крови руки, след от чьего-то удара поперек панциря. Сходу поднял он меч над головой болгарина — и тут же опустил его, рассекая сирийским клинком тело недавнего гостя от шеи до пояса.