Как диагнозы ставила. Кругленький загрустил глазами и не мельтешил: мысль была единственная - как бы слинять пошустрее. Дама была сухощава, как вобла, навязчива, как ледокол "Ленин" на экваторе, и глупа, как круглая дура, изнасилованная гуманитарным образованием. В ее появлении Кругленький заподозрил даже волосатую руку Ромы Бейлина, обчищенного Фимой с напарником прошлой средой за преферансом вчистую. Бейлин знал, что именно таких баб Фима не просто терпеть не может - не выносит. Но грубо отвалить что-то мешало. Интуиция? Чутье? И тут: - ...это не просто безвкусица, это моральный стриптиз, это гнусность и пошлость, претенциозная, лживая... Дальше Фима не слушал. Дальнейшее было не важно. Он думал. Среди дурацкой болтовни промелькнуло два имени, вроде бы бессвязно: Федор Антонович и какая-то фамилия притом и Лев Самуилович Шпарович. Федором Антоновичем представился тот полный самоуверенный весельчак, что просил пристроить девицу... Имя было как бы паролем. Ну а Льва Самуиловича в их мире знал каждый, - это был кит, слон, дракон вместе взятые! Подставить его было нельзя - его можно было только стереть, уничтожить или, как выражались люди тихие, - устранить. Самое противное было то, что как раз Шпарович выводил "в люди" его, Фиму, и был он даже каким-то далеким родственником дяди Якова... Фима думал. Но думал он не над вопросом: "Делать - не делать?" Он думал над тем, как делать наверняка. Старик Шпарович таки пожил. Кто знает, сколько грехов было на совести самого Льва Самуиловича, раз он сумел не только пережить без паралича и инфаркта всех генсеков и минкультов, но еще и очень-очень многое нажить... Нет, бросать на ветер свое благосостояние, свою будущность, свою покойную старость - разве ж тут есть вопрос? Тут есть только ответ! Фима думал. И придумал. Налетел на Шпаровича мелкий прыщавый режиссеришка, подающий надежды, его неожиданно твердо поддержал всегда "никакой", обтекаемый предпрофкома - уж об том Фима позаботился особо; следом осторожненько вякнул замдиректора студии - уж у этого всегда были уши по ветру и хвост пистолетом! Лев Шпарович ушел с худсовета разъяренный и красный, пообещав всех смести.