И попросил содействия в устройстве некоей девицы в некую телевизионную программу. Дело обычное, - необычным являлось то, что субъект был совершенно "левый" и с такой просьбой подходить к Ефиму не было ему никакого резона. Но чутье, оно как мастерство, его не пропьешь... Что-то было в интонациях полного этакое... Кругленький просьбу выполнил. И даже старательно. Субъект исчез, девчушка-протеже вещала нечто и лупала пустенькими глазками в камеру, прошел месяц, другой, тучи ходили над кучеряво-лысеющей головой Кругленького, и он начал было уже гадать - а не спорол ли крутую лажу? Таки нет! Сыпались все: маститейшие чахнули за коньяком - не снимали, известнейших клеймили за отсутствие активной жизненной позиции, нового героя, воспитательного звучания... К Кругленькому же заказы шли косяком пустые, зато денежные, профсоюзно-комсомольские! Фима бесцеремонно на пару с дерьмовым режиссером выдергивал на выбор лучших операторов и монтажеров и лепил фильм за фильмом - о подъеме Нечерноземья и славной милиции, о народных промыслах Камчатки и дружбе народов Закавказья... Что до девчушки, то, отчирикав положенное, она исчезла, как испарилась. До Фимы дошла сплетня, что прелестный ротик она открывает уже по другому поводу и в опочивальне такого лица, чье имя лучше было и не произносить всуе... Кругленький и не произносил. И даже старался не думать. Ну да у кого есть мозги, у того они есть! А потому Фима понимал, что все содеянное для него неизвестными благодетелями есть аванс, и его придется отрабатывать. Он был к этому готов. Он ждал. К нему снова подошли. На сей раз это была дама самой аристократичной наружности, высокомерная, плавная, спокойная. Ее представили на каком-то киношном официозе как киноведа-теоретика, и за бокалом шампанского дама настойчиво и целеустремленно, персонально для Фимы, задвинула речь: какие фильмы есть искусство, какие - нет.