— Это не оперетта, — предупреждал он жену, — не фарс, словом, не комедия. — А в ответ на ее вопрос, что говорят критики, поморщился, вздохнул и стал нервно поправлять галстук. Ибо любому уважающему себя обывателю не пристало разбираться в том, что говорят критики, даже если он не понимает пьесу. Поэтому Джон ответил честно: — О, они, как обычно, несут всякий вздор. Но театр каждый день полон, а это главное.

И как раз сейчас, когда он пересекал Пикадилли-серкес, чтобы поспеть на омнибус, его голова (после случайного взгляда на афишу) была полна именно этой пьесой, вернее, впечатлением от нее. Потому что она взволновала его до глубины души — тонкими умозрительными намеками, смелостью и возвышенной красотой. Разум бросался в погоню за дерзким предположением о существовании иных миров, за мыслью, что человек не один во Вселенной, всеми силами отвергал сентенцию, которую услужливо подсовывала ему память: «Наука не в состоянии постигнуть мироздание», — и в то же время восставал против возможности ее опровержения.

Мадбери так и не понял, как все произошло. Он увидел чудовище, устремившее на него взгляд, полный слепящего огня. Это было ужасно! Оно бросилось на него. Он увернулся… Второе чудовище подстерегало за углом. Они ринулись на него с двух сторон. Он рванулся вперед отчаянным прыжком, как отставший фаворит на скачках с препятствиями, но было уже поздно. Он оказался как раз посередине между преследователями, сердце его буквально выскочило из груди. Они безжалостно накинулись на него… Хрустнули кости… Потом пришло странное ощущение ледяного холода и пламенного жара…. Взревели трубы и людские голоса… Перед его лицом возникло нечто вроде огромного тарана, броня из металла… «Всегда стойте лицом к идущему транспорту», — вдруг вспомнил он, издал дикий вопль и… очутился на противоположном тротуаре.