Вот он стоит на пороге, полюбуйтесь: одет в черное, длинное, застегнутое под самое горло пальто. Лицо у него круглое, плоское, волосы белые и реденькие. Глаза выпуклые, почти бесцветные. В глазах этих навеки поселилось бесконечное смирение и готовность к мучениям всяческим. По всему его виду можно было понять, что если он откроет двери и ему вместо "здрасьте" дадут по морде, он не возмутится, не испугается, не позовет на помощь. Нет. Он не сделает ничего подобного. Он просто молча утрется. А может, и не молча. Может, скажет "спасибо".

- Какашкин, ну что за меланхолия во взгляде? Вся мировая скорбь. Что за мазохизм, в конце концов? - возмутилась Женька. - Как не надело самому себя мучить? Вы бы Ивана Ивановича постеснялись. Он действительно пострадал, двадцать лет в лагерях провел, а не жалуется, и обид на все человечество не копит. Живет, да еще и другим жить помогает. А вы. Не стыдно?

- Женечка, - опустив очи долу, произнес смиренным, бесцветным голосом Какашкин. - Вы можете причинить мне душевную боль, но не в силах переполнить бездонную чашу моего терпения, ибо она - давно переполнена. Если бы вы прожили мою жизнь, вы знали бы, что такое - страдания. Настоящие страдания. Вся моя жизнь - это сплошное страдание. Я все расскажу в моей книге...

- О чем, Какашкин?! О чем вы расскажете?! - Женька подошла к столу, перелистала листы бумаг, лежащие около пишущей машинки.

- Сейчас прочитаем про ваши ужасные страдания, о которых даже страшно вслух говорить. Тааак, рождение, понятно: вас родили специально для того, чтобы впоследствии замучить. Дальше: пеленки постоянно ужасно пахли... Интересно, какие враги вам постоянно пахли в пеленки? С детства держали за решеткой. Это, наверное, про манеж... Связывали с младенчества... Это про пеленки... Не стыдно, Какашкин? Более осмысленное существование: четыре года страданий от поноса, пять лет - от запоров.