Всего две строчки — но ведь о других людях она не писала вовсе. Родилась ли она? Если родилась, то любопытно взглянуть на неё. Что-то ему не доводилось встречать среди своих подопечных достойных столь громких похвал. Все души были как души, серость и уныние, если бы в Лену попала особенная, готовящая вскоре переродиться на земле, он бы почувствовал. Но нет — у всех душ были мирские заботы и чаянья.

Мериад захлопнул книгу. Мысль о том, что кто-то из смертных может хотя бы частично посягнуть на его прерогативы, вызывала в нём глухое недовольство.

За всю его долгую жизнь существовал всего один человек, который мог перечить ему и не считаться с его мнением, даже не человек, а полубог, вернее, полубогиня. Это была его дочь, дочь, которую он любил больше себя самого, которой пророчил великое будущее.

Мериад по-прежнему болезненно относился ко всему, что было связано с её именем, а это предсказание ещё раз всколыхнуло воспоминания о ней и собственном бессилии.

Если бы она не была так упряма, если бы он довёл дело до конца, она была бы жива и радовала своей красотой и непосредственностью его сердце. Тогда бы он знал, что у него есть достойная преемница, но… Судьба немилосердна даже к богам.

Коварная Марис сумела воспользоваться временной беззащитностью ее души, отправив её в небытие накануне великого дня, когда его девочка должна была пополнить ряды Бессмертных.

Бог ненавидел Марис, ненавидел за то, что его дочь лежит в серебряном гробу со стеклянной крышкой, и он не может оживить её — её души не было в Лене. Её нигде не было, он искал, но так и не нашёл. Может быть, где-то в Атмире, в этом жутком пугающем безвременье и безземелье? Бедная его девочка!

Мериад вздохнул. Да, ничего не вернёшь, и её не вернёшь. А тут ещё эта Натали со своим никчёмным протеже разбередила старую рану — тот перстень, который она у него выпросила, предназначался ей, его красавице.