Ловкач, обиженный тем, что его назвали сырной коркой, молчал. Однако Куршан ничуть этим не обеспокоился. Прерывисто вздохнув, он достал из кармана халата зеркало, придирчиво осмотрел свои щеки и нос, выдавил маленький прыщик под глазом, потом убрал зеркало и продолжил рассказ:
— Все утро в панике бегал я по дому и по саду, рыдал, кричал, звал моего бесценного песика. Увы. Напрасны были надежды. Он не выскочил из-за куста, не бросился в мои объятия, не залаял так нежно, как умеет лишь он один… В довершение ко всем несчастьям мой слуга Раху принес… О, язык не повернется вымолвить это слово…
— Какое слово? — полюбопытствовал Ши Шелам, уже забывший о сырной корке.
— Хвост… Его хвост!
— Чей хвост? Мухруза?
— Да-а-а-а…- снова заплакал Куршан, осторожно пытаясь выдрать клочок волос из своего затылка.
— Какое горе…- пробормотал Ловкач, в душе ликуя. Он терпеть не мог это черное косматое чудище с человеческим именем и готов был благословить того, кто оборвал ему хвост.
— Еще б не горе,- буркнул разбойник, успокаиваясь.- Каково ходить без хвоста? Все равно что без головы.
— Без головы хуже,- не согласился Ши.
— Потому что у тебя нет хвоста.
— У тебя тоже.
— Фу! Ты запутал меня, племянник крысы из мусорной ямы. Конечно, у меня нет хвоста, да только мне он и не нужен. А Мухрузу — просто необходим.
Ши Шелам опять обиделся. Этот разбойник ловко придумывает прозвища — остается лишь порадоваться, что его не слышит Конан, а то бы на всю жизнь быть Ловкачу сырной коркой или племянником крысы, которая живет в мусорной яме. Но потом Куршан сказал то, от чего обида испарилась бесследно…
— Так что теперь придется мне выпустить тебя на волю,- так неожиданно закончил толстяк свой рассказ.
— На волю? — выпучился Ши Шелам.
— Ну да, на волю.