— Товарищ майор, нет никого в отделении. Уехали все, — младший сержант лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. — А давайте её расстреляем при попытке к бегству? И Вам легче, и у меня отчётность улучшится. Заодно и будет на кого списать вчерашнюю стрельбу на вокзале.

Ставить к стенке арестованную Филиппов не хотел, хотя, вспоминая некоторые моменты, предшествующие аресту, страстно желал этого. И потому скучно и буднично ответил на предложение милиционера ударом в зубы.

— Дурак ты, младшой. Посмотри на неё, какой побег? Вообще, можешь представить её бегущей?

Юлька Петров, не вставая с опрокинутого стола, рукавом синей гимнастёрки вытер кровь с лица и выплюнул на пол оказавшийся лишним зуб. Потом последовал совету старшего по званию и посмотрел на арестантку. Она так жалостливо оценила результаты сделанного майором замечания, что младший сержант ощутил неведомо откуда взявшуюся благодарность. Что-то горячее поднялось в груди, постояло там, и опустилось гораздо ниже.

И тут Юлий понял — это любовь. Та самая, внезапная, умопомрачительная, с финским ножом выскакивающая из переулка. О которой читал совсем недавно.

А она… она…. Да, мечта любого образованного человека, любого интеллигента. Сидит в углу, а скованные за спиной руки заставили гордо развернуть ещё видные местами плечи и резко обозначили то, что ещё Пушкин называл персями. Или ланитами…? Неважно, мысли путаются под взглядом бледно-серых глаз, прикрытых большими роговыми очками. А щёчки? Восхитительные щёчки, нависающие над прекрасно-покатыми плечами…. Пухлые губки, особенно нижняя, кокетливо выступающая вперёд сантиметров на пять….

А фигура? Фигура богини из Исторического музея. Скифской богини плодородия, памятники которой до сих пор можно встретить на степных курганах. Когда рука плавно и нежно скользит по совершенным формам одной сплошной выпуклости, не задерживаясь на всяких глупых излишествах вроде талии. Когда при каждом шаге по дивному телу пробегает волна, подобная океанской. Или это напоминает колышущийся под южным ветром ковыль?