Василий пытался что-то сказать, но губы его онемели и не подчинялись. Они лишь непрестанно бормотали заговор, и сколько он ни старался, не желали давать на эти обвинения ответ. Сам-то Василий уже давно готов был признать, что он немецкий агент, рассказать, как продал свою страну, предал свой народ и лично Лаврентия Павловича Берию, как готовил покушение на товарища Сталина, был правой рукой Гиммлера, особо приближенным фюрера, возглавлял Аненербе, лично перестрелял всех полярников на антарктической станции… Он готов был сознаться в чем угодно, лишь бы погас этот свет и ушла боль. Только вот тело его считало по-иному и отказывалось выполнять малодушные приказы.

Но всему когда-то приходит конец.

Вот заключительная серия страшных ударов. Болезненных и в то же время осторожных. Ни одного сломанного ребра. Пока он не сознается, его не станут уродовать. А может, на то есть особый приказ. Однако Василий об этом не задумывался. Лишь две вещи манили его: сон и прохлада.

— Уведите…

Когда развязали веревку, Василий почувствовал, как сползает на пол. Но ему не дали поблажки. Сильные руки конвоиров подхватили его и потащили. Вперед! Вперед! В прохладу камеры. Там он сможет передохнуть, прийти в себя… Подготовиться к тому, что его ожидает, а то, что впереди его не ждет ничего хорошего, Василий был уверен. В лучшем случае расстреляют, в худшем — лагеря и поселения по бессрочной пятьдесят восьмой.

Путешествие назад в камеру оказалось не менее болезненным, чем допрос. Сам Василий идти не мог, а конвоиры с ним не церемонились. Когда же его наконец швырнули в камеру и за спиной с грохотом закрылась дверь, Василий попытался вздохнуть от облегчения и не смог. Все тело его представляло собой гигантский кровоподтек.