На шероховатом потолке изображалось голубое небо с облаками и крошечными птичками в нем. Круглые внутренние двери были отделаны зеркальными панелями, а точно такие же двери, ведущие на площадь, пропускали внутрь солнечный свет. Гомон людских голосов походил на журчанье воды в фонтане. Чудесно.

Я бродил по темным коридорам с узорчатыми пыльными коврами.

Я останавливался в атриуме перед часовней Святого Франциска, и мой взгляд скользил по причудливо украшенной дверной раме — шедевру из литого бетона в стиле чурригереско. У меня становилось теплее на душе при виде постоянно происходивших в «Миссион-инн» пышных приготовлений к свадьбам: накрытые столы, серебряные блюда, оживленные люди вокруг.

Я поднимался на самую верхнюю веранду и, облокотившись на зеленые железные перила, смотрел вниз, на площадь перед рестораном и на гигантские нюренбергские часы за ней. Я дожидался, пока часы начнут бить, отсчитывая очередную четверть часа. Мне хотелось увидеть, как медленно движутся большие фигуры в алькове под ними.

Часы всегда зачаровывали меня. Убивая кого-нибудь, я останавливал его время. А что делают часы, если не отмеряют время, данное нам для сотворения самих себя, для открытия внутри себя того, о чем мы и не подозревали?

Убивая людей, я вспоминал призрак отца Гамлета, его трагическую жалобу, обращенную к сыну:

Убит в весне грехов, без покаянья… Не кончив счет, я был на суд отозван Со всею тяжестью земных грехов.

Я размышлял об этом каждый раз, когда задумывался о жизни, о смерти и о часах. Я всей душой любил гостиницу «Миссион-инн» — и музыкальный салон, и китайскую гостиную, и любой самый маленький угол или трещину.

Возможно, я обожал вневременность здешних часов и колоколов или искусное и умышленное сочетание предметов разных эпох, способное свести с ума обычного человека.