Все это принадлежало мне. Слева тянулась длинная веранда под красной черепичной крышей, рядом журчал прямоугольный высокий фонтан, позади него находились двери в номер, а чугунный стол со стульями под зеленым зонтом стоял прямо напротив двустворчатых дверей.

Проклятье. Как я любил сидеть за этим самым столом, на солнышке, под прохладным калифорнийским ветерком. Я испытывал сильное искушение бросить это дело, отсидеться, пока сердце не перестанет скакать в груди, и уйти, оставив здесь горшок с цветами для того, кто захочет его взять.

Я лениво прогуливался по веранде, даже обошел ротонду с ее круто спускающейся по спирали лестницей, словно бы рассматривая цифры на дверях или же просто глазея по сторонам, как это делают многие постояльцы, которые из любопытства бродят по гостинице, как это делал я. Кто сказал, что посыльный не может глазеть по сторонам?

Наконец из люкса «Амистад», хлопнув дверью, вышла дама. Большая сумка из лакированной красной кожи, высоченные шпильки, все в блестках и позолоте, юбка в обтяжку, копна желтых волос. Красивая и, без сомнения, дорогая.

Она шагала быстро и выглядела рассерженной. Наверное, она и была рассержена. Я подошел ближе к двери.

Через окно столовой я увидел за белыми занавесками неясный силуэт банкира, сгорбившегося над компьютером на столе. Он как будто не заметил, что я смотрю на него, — наверное, просто не обращал внимания, потому что туристы заглядывали ему в окна все утро.

Он говорил в малюсенький телефон, вставив наушник в одно ухо, и одновременно нажимал на клавиши компьютера.

Я подошел к двустворчатым дверям и постучал.

Он открыл не сразу. Затем с угрюмым видом подошел к двери, широко распахнул ее, уставился на меня и спросил:

— В чем дело?

— От администрации гостиницы, сэр, в знак признательности, — ответил я сиплым шепотом — стоматологическая пластина мешала выговаривать слова.