— Сэр, не найдется ли у вас чаевых для бедного посыльного?

Он обернулся. Я нависал над ним, от меня пахло торфяным мхом и сигаретами.

Ледяные глаза с яростью впились в меня. А затем выражение его лица внезапно изменилось. Левая рука упала с клавиатуры, правой он потянулся к наушнику в ухе. Наушник выпал. Правая рука тоже упала. Телефон свалился со стола, когда левая рука соскользнула на бедро.

Его лицо стало расслабленным и мягким, всякая воинственность пропала. Он с усилием втянул в себя воздух и попытался нащупать правой рукой опору, однако не смог отыскать край стола. Затем протянул ко мне руку.

Я быстро снял садовые перчатки. Он не заметил. Он уже был не в силах что-либо замечать.

Он попытался встать, но не сумел.

— Помоги мне, — прошептал он.

— Да, сэр, — ответил я. — Посидите, пока приступ не пройдет.

Руками в резиновых перчатках я отключил компьютер, развернул банкира в кресле, и он беззвучно упал вперед, на стол.

— Да, — проговорил он по-английски. — Да.

— Вам нездоровится, сэр, — сказал я. — Хотите, я вызову врача?

Я поднял голову и посмотрел на пустую веранду. Мы находились как раз напротив черного чугунного стола, и я только теперь заметил, что в тосканских вазонах с буйной лавандовой геранью растут еще и пышные гибискусы. Светило яркое солнце.

Он пытался набрать в грудь воздуха.

Как я уже говорил, я ненавижу жестокость. Я поднял трубку стационарного телефона, стоявшего рядом с ним и, не набирая номера, заговорил в мертвую трубку: «Нам срочно нужен врач».

Его голова упала набок. Я видел, что глаза у него закрываются. Мне показалось, что он снова попытался что-то произнести, но не сумел выдавить ни звука.

— Они уже идут, сэр, — сказал я ему.

Я мог бы покинуть его, но, как я уже сказал, я ненавижу жестокость в любом ее проявлении.