К этому моменту он уже плохо видел. Возможно, не видел ничего. Однако я помнил то, о чем постоянно говорят врачи в больницах: «Последним отключается слух».

Так говорили, когда умирала моя бабушка. Мне хотелось посмотреть телевизор прямо в палате, а мама рыдала.

Наконец глаза банкира закрылись. Я удивился, что у него остались силы это сделать. Сначала веки были прикрыты наполовину, затем закрылись совсем. Его шея была морщинистой. Я не видел никаких признаков дыхания, ни малейших колебаний тела.

Я снова поглядел мимо него, сквозь белые занавески на веранду. За черным столом, среди цветов в тосканских вазонах сидел какой-то человек и, казалось, смотрел прямо на нас.

Я знал, что с такого расстояния ему не разглядеть происходящего за занавесками. Он мог видеть лишь белую ткань, может быть, неясные силуэты. Меня это не волновало.

Мне требовалось лишь несколько мгновений, после чего я смогу благополучно уйти с осознанием, что работа выполнена.

Я не дотрагивался ни до телефонов, ни до компьютеров, но мысленно составил список того, что здесь было. Два сотовых телефона на столе, как и обещал шеф. Один сломанный телефон на полу. Были телефоны и в ванной. И второй портативный компьютер — возможно, принадлежавший даме, закрытый, он лежал на столике перед камином, между креслами с подголовниками.

Я дал банкиру умереть, а сам отмечал эти подробности, однако чем дольше я разглядывал номер, тем хуже себя чувствовал. Я не ощущал слабости, просто тоску.

Незнакомец на веранде меня не волновал. Пусть себе таращится. Пусть заглядывает прямо в комнату.

Я удостоверился, что лилии развернуты под самым выигрышным углом, вытер капли воды, упавшие на стол.

Теперь банкир уже наверняка умер. Я чувствовал, как меня охватывает безудержное отчаяние, вселенское ощущение пустоты. Почему бы нет?

Я подошел, чтобы проверить его пульс. Пульса я не нащупал, но он еще был жив. Я понял это, коснувшись кисти его руки.