Я был сбит с толку. Я чувствовал потрясение. Ощущение все больше походило на дуновение холодного бриза по мере того, как мы приближались к Лос-Анджелесу и к побережью.

«Ты сам его выдумал. Врежься в набережную. Не валяй дурака из-за того, что зародилось в твоем больном мозгу».

— Ты меня не выдумал, — сказал он. — Неужели ты не понимаешь, что происходит?

Отчаяние грозило затопить все мои слова.

«Это надувательство. Ты убил человека. Ты заслуживаешь смерти и забвения, которые тебя ожидают».

— Забвение? — пробормотал мой спутник. Он говорил, заглушая шум ветра. — Думаешь, тебя ждет забвение? Думаешь, ты никогда больше не увидишь Эмили и Джейкоба?

«Эмили и Джейкоб!»

— Не говори о них! — отрезал я. — Как ты смеешь упоминать их при мне! Не знаю, кто ты такой, что ты такое, но не смей упоминать их. Если ты плод моего воображения, подчиняйся!

На сей раз его смех звучал простодушно и радостно.

— И как только я не сообразил, что с тобой будет именно так? — воскликнул он.

Он протянул руку и коснулся мягкой ладонью моего плеча. Он погрустнел, стал печальным и еще глубже погрузился в размышления.

Я смотрел на дорогу.

— Ничего не понимаю, — признался я.

Мы въезжали в центр Лос-Анджелеса. Еще несколько минут, и свернем на дорогу, ведущую в гараж, где можно оставить фургон.

— Не понимаешь, — повторил он задумчиво, оглядывая окрестности: низкие набережные, увитые плющом, и возносящиеся к небу стеклянные башни. — В этом-то все и дело, мой дорогой Счастливчик. Если ты поверишь в меня, разве тебе надо будет понимать?

— Как ты узнал про моих брата и сестру? — спросил я. — Откуда тебе известны их имена? Ты наводил справки, и я хочу знать, каким способом.