Я помотал головой, мечтая, чтобы она сменила тему.

— А что тогда? — Она взяла мою узловатую, покрытую шрамами руку в свою теплую пухлую ладошку. — За что тебя так?

Я снова помотал головой и мягко отнял руку, радуясь, что Каллия так легко мирится с моей немотой. Даже если бы я мог ответить, пришлось бы признаться ей, что это сделали, стремясь заставить мою музыку замолчать и тем самым уничтожить меня. Но даже через тысячу лет я не смог бы сказать ей за что.

Наверно, она подумала, что мне просто стыдно признаться. Настаивать она не стала.

— Ничего, что я спрашиваю? Ты не обижаешься?

Я улыбнулся и раскрыл перед ней ладони. Каллия снова дала мне фляжку.

Она решила рассказать о себе и добрых полчаса разглагольствовала о странностях мужчин, начав с собственного отца, который насиловал ее с восьми лет, а в девять продал. Затем она провела детальное сравнение сенаев и удемов, а также всех прочих, у кого находились деньги платить за ее услуги.

— Наверно, потому-то я так и дружу с Наримом, — сообщила она. — Никто не понимает, что может быть интересного в холощеном ребенке, а я говорю — зато он не имеет на меня нечестных видов, ни к чему ему!

Я слушал ее вполуха и радовался, что от меня не ждут ответа. И вдруг с запада послышалось приглушенное рокотание. Рокотание перешло в непрерывный грохот, и с закатной стороны поползла, быстро поглотив звезды на доброй половине неба, смоляная туча. По небосводу пробежали алые сполохи. Лунный свет замерцал за остроугольными очертаниями крыльев, закрывших полгорода, а затем пронизал золотые и зеленые спирали и завитки прозрачных перепонок. Алый огонь сверкал на медной броне, покрывающей огромные тела, способные раздавить два десятка конников, и длинные мускулистые хвосты, которым под силу пробить брешь в гранитной стене.

— Храни нас Ванир! Драконы! — Каллия нырнула в окно, а драконы пронеслись над Лепаном: их было пять или шесть, и они парили на ночном ветре.