Снова наступило молчание. Прошло не менее двух минут, прежде чем Сунильд собралась с духом и ответила:

- Ты прав, Синфьотли. Прости мне эту несправедливость. Вместо того чтобы благословлять богов, сберегших для меня одного сына, я проклинаю их за то, что погубили другого. Но тот, кто утрачен навсегда, кажется дороже... Так хитрые боги лишают нас даже малого утешения.

- И ты прости меня, мать, - сказал Синфьотли. - Мы с братом всегда бились рука об руку. В горячке того боя мы потеряли друг друга. Я как обломок теперь. Я как рукоять без клинка, как ладья, у которой весла по одному борту обломаны в шторм о скалы...

- Я как птица с одним крылом, - подхватила Сунильд. - Два берега было у реки, но вот размыло один берег, и вода залила поселок...

Пьянея от ячменного хмельного напитка, Синфьотли погрузился в воспоминания о сече и утонул в них. Он говорил и говорил, он плел слова, и вскоре ни он, ни она уже не видели комнаты - пустое пространство между ними заполнило поле боя, и тени, лежащие на столе, казалось, скрывали тела павших, и пролитое вино у локтя Синфьотли было как свежая кровь.

В маленьком потолочном оконце, затянутом бычьим пузырем, медленно разгорался рассвет.

Конан обнаружил, что солнце уже поднялось над горизонтом, а ведьма так и не показалась и всякая нечисть на охоту не вышла.

Дверь скрипнула, и в конюшню, щурясь, заглянул вчерашний детина в кожаном фартуке. В руке он держал еще дымящийся кусок баранины, насаженный на столовый нож с широким лезвием.

- Эй ты, - окликнул он пленника. - Веди себя тихо, и я накормлю тебя, понял?

Конан отмолчался. Детина опасливо приблизился к нему. Конан шевельнулся и открыл глаза. При виде мяса варвар встрепенулся, а запах съестного заставил ноздри киммерийца дрогнуть. Верхняя губа поднялась, и он вытянул шею, пытаясь дотянуться до еды.

- И впрямь животное, - пробормотал слуга, глядя, как варвар заглатывает кусок целиком. Пока пленник жевал с набитым ртом, конюх осторожно отвязал его и, не дав даже закончить трапезу, потащил к выходу.