Я послушно протянул громиле руки с растопыренными пальцами, чтобы он видел, что я ничего не прячу в кулаках. Все, что мне нужно было спрятать, хорошо помещалось под рукавами. Громила неловко, по очереди, защелкнул браслеты на моих запястьях и, подергав за цепочку, проверил, как они держатся. Хорошо держались. Он сделал три шага назад и снова облапил свой автомат. Только тогда Хлыщ позволил себе слегка расслабиться и приспустить парабеллум.

- Ты мне надоел, Леший, - сказал он с отвращением. - Говори, где зеленые, и покончим с этой бодягой.

- Да, покончим с этой бодягой, - согласился я. - Все, что вам нужно, лежит в черной книге на столе.

Хлыщ посмотрел на меня подозрительно. Но вид у меня был самый искренний и доброжелательный, а бессердечная трава Дягиль не позволяла сомневаться в моих словах. И Хлыщ поверил мне.

- Возьми, - приказал он громиле, снова наставляя на меня свой парабеллум.

Громила ленивой походкой приблизился к столу и взял с него книгу.

- Открой, - велел Хлыщ.

Громила открыл. Адамова голова, засушенный листик которой лежал между страницами, прыгнула ему в глаза. Адамова голова делает невидимое видимым. Подобно тому как капля чистейшей, казалось бы, воды полна микробов и бактерий, различимых лишь под микроскопом, так и обычный воздух кишмя кишит мириадами воздушных и водяных духов, на которых простому человеку смотреть вовсе негоже. Вот почему сам я загодя закрыл глаза да еще и заслонил лицо скованными руками: ну их, этих духов, совсем... И я ничуть не удивился, когда громила - этот невозмутимый толстяк - вдруг потерял всю свою невозмутимость и заревел, как медведь, которому вспороли брюхо рогатиной. По этому реву можно было судить, какие страсти ему привиделись.