Стало ясно: за все сокровища мира, даже за блаженство рая бедный лютнист не осмелится присоединиться к этому музыканту. Севший от дорог, убитый жарой и морозом голос Капризной Госпожи покажется оскорблением рядом с волшебством черной пандоры. Незнакомый, величественный тон инструмента, неведомые доселе гармонии и созвучия; нечеловеческой красоты мелодия, где царила Вечность иных, запредельных сфер. Нищий бродяга стоял на сцене, погружаясь в бездны чужой музыки и взлетая вместе с ней к небесам, страдая, наслаждаясь и наконец обретая покой; сердце остановилось в груди, завершив мучительную, бесконечную дорогу. Слезы восторга текли по каменным щекам, и незачем было всматриваться в горизонт: Путник вернулся домой…

Льдинкой на солнце растаял последний аккорд. Игрок медлил, пристально глядя в пустой зал. Словно высматривал там кого-то. Нет, не высмотрел – и повернулся к слушателю.

– Ну что же вы?!

В его голосе не было насмешки или чувства превосходства. Лишь слабая укоризна: собрат по искусству забыл поддержать в нужный момент.

– Я… я не посмел. Вы играли божественно. Хоть умри, лучше не исполнить!

– Вы мне льстите, маэстро.

– Клянусь! Ваши руки… ваш инструмент… Боже мой, доведись мне хоть раз сыграть на такой лютне!.. я бы все отдал…

Игрок в сером усмехнулся, спускаясь в зал:

– Нет ничего невозможного.

Петер смотрел ему вслед, пока тот шел по проходу. Затем грустно опустил взгляд на свою старенькую лютню – и ахнул! В руках бродяги была пандора игрока. Чудо? Волшебство? Наваждение? Ошибка исключалась: будто возлюбленную, лютнист ощущал ее ладонями, подушечками загрубелых пальцев, пожирал глазами. Вне сомнения, это она, черная пандора, само совершенство!

– Стойте! Вы забыли… вы оставили…

– Вы хотели иметь такой инструмент?

– Да! Конечно! Но…

– Успокойтесь, маэстро. Не надо благодарностей. Она – ваша. Ее зовут Верная Спутница. А вашу, насколько я помню – Капризная Госпожа?