После обеда я написал несколько писем и отнес их на почту в деревню. Больше в тот день из дома не выходил. Перед ужином, переполненный впечатлениями, я прилег отдохнуть. Проснулся, когда стемнело. Фосфоресцирующий циферблат часов показывал половину девятого. Обычно ужин подавали не раньше девяти, так что у меня оставалось еще немного времени.

Не зажигая света, я подошел к окну. Полная луна призрачным светом освещала долину, ели серебристым ковром покрывали склоны гор; шпиль церкви тянулся вверх. Пейзаж напоминал гравюры Дюрера,

Я готов был спуститься вниз, как вдруг овчарка Штайнеров забеспокоилась и залилась лаем. Я выглянул в окно. Ни души. Собака лаяла как сумасшедшая и рвалась с цепи. Когда она на секунду замолчала, я отчетливо услыхал шаги — кто-то поднимался по склону. Лай перешел в жалобный вой. Хлопнула входная дверь — Штайнер вышел успокоить собаку.

Трава зашелестела, но уже дальше. Шаги постепенно удалялись в направлении скал. Все стихло. Озадаченный, я спустился к ужину.

Еда, как всегда, была превосходной. В тепле, у очага, глядя на пляшущие на меди блики, я вновь ощутил покой и безмятежность. Поужинав, я разложил на большом обеденном столе карты, достал блокнот и занялся прокладыванием маршрута.

Часы пробили половину одиннадцатого. Я начал собираться. Фрау Штайнер давно отправилась спать, хозяин читал газету, посасывая потухшую трубку.

— Работайте, работайте, — замахал он руками, заметив, что я собираюсь уходить. Я ответил, что дневник и разметка маршрута возможно задержат меня далеко за полночь. Хозяин пожал плечами и сказал, что все равно идет спать и, если меня не затруднит потушить свет перед сном, то я могу оставаться здесь сколько угодно.

Меня это устраивало. Стояла осень, и по ночам уже подмораживало. Уютная кухня куда лучше подходила для работы, чем неотапливаемая спальня. Герр Штайнер пододвинул тарелку с печеньем и полбутылки пива и заговорщически подмигнул на прощание.